На исходе год, как я, Ваш читатель, участвую в сем «беспримерном труде». Мною внимательно прочитаны все Ваши «главки», включая комментарии к ним, терпеливо прослежена вся сеть Ваших аргументов. И что я имею в итоге? Ровно то же, что в первый день, – Ваши обещания. И, хотя внимать и терпеть дальше не отказываюсь, позвольте (раз уж Вы на «комплиментарные» отношения не претендуете) посетовать: у Вас, милостивый государь Олег Серафимович, маловато шансов удовлетворить ожидания. Об этом ярко свидетельствуют последние посты в Сообществе, – начиная с 29 ноября.

      В тот ноябрьский денек – следите за моей мыслью! – Вы изволили коснуться своего главного аргумента: житие старца Зосимы (вкупе с выдержками из его бесед и поучений) есть набор злонамеренных измышлений Алексея Карамазова, набор, который с головой выдает злодея – высвечивает антихристианское мировоззрение и обнаруживает готовность к преступлению. Причем в ходе знакомства с Вашим текстом весьма трудно не почувствовать, что единственным твердым основанием оного аргумента служит Вам утверждение о смысловом тождестве программного тезиса старца Зосимы (в передаче Алексея) программному тезису Великого инквизитора.

      Так  вот  –  это  скандал,  милостивый  государь.  Скандал!  И  я  Вам  объясню  почему.

( Read more )

Часть, из существенных, Осьмая: Хрусталь и Мокрое

1. Званцы и блудодеи. Второй свет

Молчи, прошу, не смей меня будить!

О, в этот век преступный и постыдный

Не жить, не чувствовать – удел завидный,

Отрадно спать, отрадней камнем быть!

Микельанджело (перевод Ф.Тютчева)

Обычно в столь ранний час на улицах нашего города, ничем не отличающегося от сотен других уездных городов срединной полосы российского государства, живой души не заметишь, а если и промелькнёт что, так это, будьте уверены, либо с давеча подзагулявший да и потерявшийся на винных парах сторож из церковной караулки, где набитые мухами часы имеют по ночам обыкновение бить одиннадцать вместо двух, либо вовсе глупая баба из кухарочьего сословия в догонках за сбежавшей бодливою козой. Серьёзная наша публика, как то: чиновник в форменном сюртуке, отец протоиерей в камилавке над густо сдвинутыми бровями, писатель Достоевский в немецкой шляпе, купец в пролётке за серою лошадью, сам господин исправник али миловидная барыня с собачкой – в этакую рань фырштычить, то есть, по-нашему, завтракать изволит (ну, Достоевский-то, пожалуй, ещё и вовсе почивает). А тут – народу-то, народу! Публика самая, с позволенья сказать, разносортная – и простолюдины, и купеческого состоянья, и пепиньерки*, и даже господа. И все чем-то возбуждены, у всех спешливое и взволнованое на шепотке слово, а с ним и тревожная радость ожидания во светловзоре. Все спешат в пригородный наш монастырь, а кто по каким-то своим неотложностям не спешит, тот других подгоняет. zhurnal.lib.ru/l/likushin_o_s/